komariv (komariv) wrote,
komariv
komariv

Categories:

Письмо осужденного за шпионаж. Продолжение.

Это вторая половина письма. Первая часть и предыстория доступны по этой ссылке.

"Просят пройти внутрь, мимо вахты в какой-то кабине на первом этаже, в котором уже два офицера - один майор "с пушками", второй -капитан "летун". Чай, сушки, сигареты, как служилось, чем думаю заниматься, все дежурно, буднично, скучно... Говорю, что на губе, но не понимаю, за что, так как нет не моей подписи, а вся документация в порядке. Просят написать, чем занимался на гражданке, где учился, где служил, какой допуск к секретным данным. Пишу, потом просят написать, что и какие секретные данные известны мне по службе и чем конкретно я занимался и мои обязанности. Пишу... забирают, говорят, что пока вопросов нет, очень вежливы и разговорчивы, прощаемся. На следующий день процедура повторяется с самого утра. Просят написать, с кем я общался в армии, с кем переписывался, с кем созванивался (ЗАС, сами понимаете, практически в любом полку РВСН были друзья по учебке), а также - с кем на гражданке. Пишу... Чай, сушки, сигареты... Просят написать, что знаю из того, что не входило в мои служебные обязанности. Не понимаю вопроса, говорю, что ничего не знаю, оно как бы все входит в мои обязанности знать.

Летун как бы совсем не в теме и начинает что-то фантазировать, майор с пушками - Воробьев Евгений Васильевич (представился совсем позже) спрашивает, помню ли я площадку 2 рдн прям от КПП РЭЗМ и если помню - начертить на листе бумаги. Начертил, просит обозначить все здания и сооружения, делаю. Говорит, что это же мне по службе и по моим обязанностям начальника дежурной смены связи не нужно было знать и в обязанности мои не входило.

Нет, входило. Там установлены средства связи - телефоны, смена связи должна следить за их работоспособностью. Но, оказывается, наименование и назначение зданий и сооружений, и план площадки я знать не должен. Соглашаюсь, что это сверх моих обязанностей, но знать это необходимо и логично (чтобы вместо 6-й батареи не попасть на 8-ю). Кормят обедом из солдатской столовой, продолжаем. Спрашивают, что еще мне известно - не хитрю, но абсолютно честно не могу понять, что от меня хотят. Спрашивают, знаю ли я номер части - говорю, как не знать – 89505. Спрашивают, знаю ли другое название. Говорю – 60 рп непосредственного подчинения штабу армии. Очень обрадовались оба - так значит, вы знаете что в/ч 89505 = 60 рп? Да, говорю, конечно, это произносится каждый раз при разводе на БД - "дежурной смене 2 рдн 60 рп на боевое дежурство заступить". Летун начинает выходить из себя, это становится заметно... Плавно скатываемся к тому, что я видел в главном зале 10-ки и знаю про РВСН вообще. Начинаю рассказывать про главный зал, что стоит, какие функции выполняет и далее по теме. Хоть знать мне это по должностным обязанностям не положено, но это связано с моими обязанностями и не знать этого как-то не совсем правильно. Просят все писать. Подробно все пишу.

К концу дня Воробьев достает рукописные бумажки офицеров главного зала, где они пишут, что я интересовался.
Не отрицаю, соглашаюсь и он просит подумать, вспомнить и в следующий раз написать, что я знаю о дивизионе, полке, армии, РВСН... Опять на губу, мечусь по камере, понимаю, что что-то происходит, но не могу понять, что именно и никакого криминала в своих действиях не вижу. На следующий день та же процедура - везут в особый отдел, чай, сушки, сигареты (с собой на губу не дают), чистые листы бумаги и... спокойно пишу все, что знаю. Набралось страниц на 10, наверное, подробных описаний. Честно пишу о том, что должен был знать и понимать, что я делаю и как функционирует мир вокруг меня. Мальчишеская любознательность очень дорого стоит. Написал, Воробьев позвал кого-то с «пушками», и мы с этим человеком обсудили каждый пункт и остались довольны друг другом. Бумажки офицеров не закончились - появились те, которые говорили о том, что я регулярно слушал западные голоса, курил иностранные сигареты, читал английские газеты, имел дефицитные продукты (кофе, как я понял), которыми угощал офицеров. Не отрицал, объясняя, что сигареты присылают родители и друзья, радио слушал, каюсь, это нарушение, английская газета - это издание компартии Британии, старался не забыть язык, ну, а кофе - да, не скрывал и его пили все. Потом появляются более серьезные бумажки офицеров с перечислением вопросов, которые я задавал, чем интересовался. Что-то я совсем забыл у кого спрашивал, что-то в своей бумажке не написал - пришлось дополнить новой бумажкой. Все - письменно, все собственноручно.

Потом всплыла встреча сослуживцев с ориентиром "бельгийское посольство". Все стало складываться в какую-то фантасмагорическую картинку. На губе мне еще за что-то добавили пять (если не ошибаюсь) суток, на что особисты очень сокрушались и сочувствовали. Завтракал, обедал и ужинал в особом отделе - носили из солдатской столовой, так что на губу меня возвращали только на сон. Дальше пошли вопросы - а зачем вам английский язык, вы с кем-то хотели общаться? Напоминаю, на дворе 1978 год - "зачем советскому человеку иностранный язык, да еще и потенциального противника"... Это трудно объяснить.
Постепенно вырисовалась весьма неприятная картинка - носил американские джинсы, не комсомолец, длинные волосы, слушал зарубежные голоса (преклонение перед западом), попал в армию с допуском (у меня 1-й допуск), учил совсекретную аппаратуру, попал в часть - начал собирать информацию о РВСН, расспрашивал, выяснял, продолжал слушать голоса, собрал и запомнил без каких-то записей очень большой объем информации, совсекретной в основном, бельгийское (мать его, ориентир...) посольство, продолжал преклоняться перед западом, продолжал учить язык и слушал западные голоса, соблазнял имеющих информацию иностранными сигаретами и кофе (индийский) и еще много чего вполне себе имеющее вес в то время...

И все это, вероятно, не просто так, должна же ведь быть у меня какая-то цель, которую я должен как-то обозначить. Картинка "вырисовалась" не самая приятная. Я пытался объяснять, что это не более, чем мальчишеское любопытство (мне тогда было 20 лет) и "этот пазл можно сложить, как угодно". Любопытство и интерес к тому, как ЭТО работает, никого не устраивали - "нужны подробности". Бился Воробьев со мной долго, мне сознаваться не в чем - ему нужно, что бы я сознался в том, что намеренно собирал информацию о РВСН, чтобы "потом передать ее иностранной разведке за денежное вознаграждение" - это он мне и озвучил вполне прямым и открытым текстом.

На вопрос, какой разведке, он ответил, что я именно для этого и учил язык, что бы потом найти, какую именно я не знаю - "одной из иностранных разведок". Моя шутка о том, почему одной, а не двум-трем-пяти, была воспринята молча и с каменным лицом. "Одной из",- сказал Воробьев... было уже действительно не смешно. Воробьев настаивал на признании, мне признавать было нечего. Воробьев обещал тюрьму и прочие нечеловеческие кары, если я не признаю, а если признаю - все закончится тихо и мирно, об этом будет знать особый отдел и я - бумага, которую я и они официально подпишем "о прекращении преступной деятельности". В противном случае - он сейчас передает все бумаги военному прокурору и срок необыкновенно большой мне обеспечен. 20 лет, очень не хочется в тюрьму непонятно и неизвестно за что, когда ничего криминального за собой не чувствуешь. Я продолжаю настаивать на своем и говорю, что не буду признаваться в том, чего не делал и делать не собирался. Тупиковая ситуация, Воробьев сердится, уговаривая меня согласиться с ним, говоря, что это позиция всего особого отдела и тут столько всего понаворочено, что им и самим хочется все это скинуть с себя и забыть: «виноват-не виноват, какая теперь разница, если попал в такую ситуацию, из нее нужно скорее выйти, приехать домой, восстановиться в институте и жить спокойно».

Я впал в ступор и просто молчал - я знал, как нужно, но не знал, что лучше (так это, наверное, можно сформулировать сейчас). Воробьев уговаривал, я молчал, просто тупо молчал, говоря, что я ничего не собирал и никому ничего передавать не собирался и даже не думал об этом. В какой-то из дней к вечеру, Воробьев сказал, что сейчас у меня будет последняя и самая важная беседа, которая все определит. Я умылся в туалете особого отдела, мне дали электрическую бритву, привел себя в порядок. Воробьев повел меня на второй этаж и там он доложил в приемной секретарю, что майор Воробьев с сержантом Ивлюшкиным прибыли. Если честно, я даже не обратил внимания, куда и к кому мы вошли. Секретарь ушел, и через минуту нас пригласили в кабинет. За столом сидел достаточно пожилой человек с погонами генерал-майора. Воробьев доложил, у него была с собой папка с бумагами, достаточно толстая. После доклада Воробьева генерал попросил представиться и меня, взяв у Воробьева папку и начав ее читать, листая страницы рукописные - видел свой почерк и очень много листов с разными почерками.

Молчание было долгим, затем он встал, снял китель, попросил принести всем нам чай, представился - начальник особого отдела армии генерал-майор Степурин. Сказал, что про дело знает, ознакомился с бумагами, понимает, что это все "херня какая-то, совсем на парня не похоже". Попросил рассказать о себе, про то, что думаю дальше на гражданке жить, про институт, про семью, про английский. Сказал, что конечно нужно возвращаться в институт, он прочел и понимает, что у меня "хорошая голова, могу быть хорошим специалистом и со своим знанием английского языка могу послужить на благо нашей великой Родины". Спросил. что я думаю по поводу западных голосов, сказав, что они все врут и мне, такому молодому очень легко могут испортить жизнь и биографию... Ну, вот такой отеческий разговор "о жизни", если еще учесть, что он попросил меня сесть и сказал, что зовут его Владимир Петрович, и он столько видел в жизни шпионов, что я точно ни на кого из них не похож, просто совершил очень большую ошибку, и нам нужно, необходимо сейчас ее всем вместе исправить, чтобы не загубить мне жизнь. У особого отдела существует специальная процедура, которая называется официальное предостережение. Получить ее можно только тогда, когда человек во всем признается - она освобождает его от ответственности и его жизнь продолжается, как и прежде. Вот такое официальное предостережение они и собираются мне дать и освободить меня сразу, уволить и отправить домой, но для этого мне нужно признаться в том, что я собирал сведения для передачи одной из иностранных разведок. «Понимаю, - сказал Степурин, - что это будет смотреть и читать начальство выше, и тут не должно быть "мог-не мог", должно быть определенно, чтобы все видели, что ты во всем добровольно признался и "разоружился" и никаких догадок и толкований быть не должно. Именно об этом и говорил тебе майор Воробьев - у него у самого сын такой же, он за тебе переживает и жизнь ломать тебе не хочет».

Думать, конечно мне, но он дает мне "слово чекиста, коммуниста", что как только я напишу такую бумагу с добровольным признанием, они тут же дадут ход официальному предостережению, и я могу спокойно уволиться из армии и вернуться домой так, что никто ни о чем и не подумает и знать ничего не будет никогда, в институте восстановлюсь и у меня будет нормальная жизнь советского человека. «Сейчас не время выбирать - делал-не делал, думал-не думал, собирался-не собирался, надо поскорее это закрыть и жить дальше, ты же наш, советский хороший парень, оступился со всякими голосами, но мы тебе поможем», - сказал Степурин.

И я сказал, если все так, как он обещает, то я готов написать такую бумагу, но я не представляю и не знаю, что писать. На что Степурин сказал, что раз я согласен, то сейчас мы с Воробьевым спустимся вниз и вместе все напишем. Так и произошло - под диктовку Воробьева я написал бумагу, точного текста ее не помню, она была и про «голоса», и про секреты, и про все на свете - пространная большая бумага. Меня опять увезли на губу, на следующий и последующие дни мы с Воробьевым уточняли вопросы по секретам, дополняли. Воробьев сверялся с бумагами офицеров - они подробно опросили и по многу раз каждого из офицеров с которыми я хоть как-то мог сталкиваться хоть на минуту - процедура вполне понятная. Кроме этого появились печатные бумаги - опросы всех моих сослуживцев моего призыва и предыдущих, а также тех, кто был после меня... Я рассказал, где остались в 2 рдн мои вещи (он специально спросил, потому что уже знал и вещи были все у них) - загашник с формой, письмами, сапогами, подарками и сигаретами. Сколько времени я просидел на губе сейчас уже не помню, но точно не меньше 10 суток. По окончании срока Воробьев повторил мне, что они отправили все бумаги на утверждение и нужно немного подождать - пару недель это совсем не срок для меня в такой ситуации, чтобы уволиться и уехать домой. А пока все решается, я буду в своей части, наши договоренности со Степуриным и с ним в силе и в этом не может быть никаких сомнений. Степурина я больше никогда не видел. Точно так же как привезли в Винницу, меня в сопровождении пары офицеров увезли в часть, на Узел. Из моего призыва осталось несколько человек, никто ничего не спрашивал, я просто жил на узле, завтракал-обедал-ужинал, никаких дежурств-работ и прочего - ждал. Один раз отправили старшим по кухне, о чем и пишет Чесноков (его я точно не помню, но то, что он пишет про наряд - абсолютно верно). Своими делами ни с кем не делился, никому ничего не говорил и не обсуждал, хотя ребята, оставшиеся из моего призыва и более позднего, говорили, что их опрашивали и это было очень все серьезно.
Уволились все из моего призыва, я один болтался по части. Декабрь, промозгло и неуютно, две недели протянулись как черт знает что, а меня никто не вызывает. Пошел сам в особый отдел части - он был в отдельном здании у штаба - там начальник особого отдела части майор Горобец и тот самый майор Шевчук. Просили не волноваться - все идет нормально, только немного задерживается. Ушел ждать, домой ничего не пишу, писем не получаю... меня ждут.

Я уже не помню, как это произошло, но точно никаких наручников. 24 декабря действительно приехали - как это происходило не помню напрочь - то ли зашли в казарму, то ли вызвали в штаб с вещами - хоть убейте, совсем не помню деталей. Помню, сказали переодеться в парадную форму, забрать вещи, которых у меня не было - был в повседневной форме, та же процедура - газик, пара офицеров и молчание до Винницы до самого особого отдела. Был в абсолютно приподнятом настроении потому как все сбывалось обещанное - "сейчас подпишу и домой, надо маме позвонить, а то волнуются, и первым поездом домой, лишь бы тут не долго все тянулось" - вот с такими мыслями я вошел в здание особого отдела.
Первые, кого я увидел - два человека очень холеного вида в дорогой гражданской одежде с бумагами в руках. По мою душу, подумал я, и не ошибся. В кабинет Воробьева зашел один из них, представился - полковник Черныш, Центральный аппарат КГБ СССР, нам нужно с Вами уточнить некоторые детали. Воробьев сказал, что это все нормально, все в силе, волноваться не о чем, все идет по плану. В голове мелькнул Высоцкий - попал в чужую колею.

Так как привезли меня в особый отдел во второй половине дня, то времени оставалось мало и... меня опять отправили на губу, сказав, что у нас много работы, такая процедура, я должен на это время формально быть на губе, везти меня в часть и завтра утром обратно - смысла не имеет, а уж пару дней я точно смогу потерпеть, да еще и в таком важном деле.
Плохие мысли роились в голове, понимал, что играю совсем не в свою игру - одним словом, в камере сорвал погоны и бросил их в угол. На следующее утро привезли меня в особый отдел, Черныш увидел, что я без погон, удивился-возмутился, спросил, кто это сделал, зачем и где погоны, я сказал, что сорвал сам, они лежат в углу камеры... Черныш запричитал, зачем я это сделал, нет никакой причины волноваться, погоны нужно восстановить - вечером по приезду караул губы взял у меня китель и к утру пришил погоны обратно. Мы продолжали конкретизировать все, что было написано в моих бумагах - Чернышу и приехавшему вместе с ним подполковнику Чечеткину нужно было что бы я еще раз все повторил и конкретизировал - в области РВСН они были не в теме и им помогал Воробьев, а в большинстве случаев звали какого-то ракетного технаря, которого звали - мы с ним выясняли - он выходил, и мы продолжали что-то уточнять, непонятный ответ - и технаря зовут опять (например -дальность стрельбы, максимальное отклонение, максимально возможный заряд и его вид и прочее).

24 декабря я познакомился с Чернышом, 25-го мы с Воробьевым, Чернышем и Чечеткиным все еще раз записывали, я признавался, мы уточняли, записывали на бланках, я расписывался под каждой страницей, 26 декабря - продолжили, но Черныш сказал, что все уже подходит к концу, все нормально, все хорошо и мы на финише. Рано утром 27 декабря 1978 года меня привезли прямо с подъема в особый отдел, там была беготня и суета по первому этажу - Черныш, Чечеткин и Воробьев носились с какими-то бумагами в руках, сказали, что мы сегодня улетаем в Москву, всю процедуру закончат там, благо мне тоже в Москву, Новый Год близко и всем хочется встретить его дома в кругу семьи (обещанный мне еще летом 1978 начальником узла связи майором Доценко "дембель из под елки")...
Меня достаточно плотно накормили совсем не солдатской едой, опять машина, пара офицеров, какой-то Винницкий военный аэродром, небольшой транспортный самолет, Черныш, Чечеткин, какой-то офицер особого отдела, в салоне какие-то ящики, думают, куда меня посадить так, чтобы я - кабы чего не вышло - ничего не повредил и себя не повредил тоже, сажают на длинную лавку вдоль всего борта и на всякий случай - нервы не к черту - обматывают меня веревкой.... Взлетаем, летим, в самолете холодно, но зато - домой, в Москву, пара часов и все закончится - теперь уж точно знаю - пара часов и сегодня все закончится, поэтому ни о чем другом просто не могу думать - домой, домой, домой, конец, конец наконец.

Приземлились на Чкаловском аэродроме, у самолета две машины - волга и микроавтобус - Черныш с Чечеткиным садятся в Волгу, говоря, что они не прощаются, так как сегодня будут все бумаги, и мы увидимся по приезду, меня сажают в микроавтобус, оказавшийся оперативной машиной - с аппаратурой, телефоном и прочими непонятными вещами, и парой "людей в штатском", винницкий особист прощается со мной, желает мне всего хорошего и остается с самолетом, а мы едем неизвестно куда, но в сторону Москвы. На окнах занавески, я прошу людей в штатском разрешить отодвинуть шторки и смотреть в окно - давно Москвы не видел, домов высоких, транспорта - все ж ведь в лесу. Разрешают, но просят "не сильно раздвигать" - вот так ехал и смотрел. Куда-то приехали во внутренний двор какого-то здания желтого цвета, спросил, где мы. Сказали - метро Авиамоторная совсем рядом. Более-менее знакомый район, хоть географически определился в пространстве.

Зашли в здание, поднялись на третий(?) этаж, длинные коридоры с ковровыми дорожками, кабинеты, кабинеты, кабинеты и ни единого человека. Зашли в один из кабинетов - там уже сидел Чечеткин, было видно, что он вошел не на много раньше нас. В Москве был ужасный мороз, это была очень морозная зима, замерз непередаваемо. Чечеткин, судя по всему, замерз тоже и ставил электрический чайник. Кабинет не большой - стол большой у Чечеткина и в противоположном углу - небольшой столик и стул, с другой стороны столика - еще один стул. В кабинете тепло, предлагает "располагаться" - снять шинель, сесть за столик, нужно подождать Черныша, который уехал прям с аэродрома за бумагами. Прошу позвонить домой маме, на что Чечеткин вполне резонно замечает, что нет смысла волновать домашних ожиданием. Раз уж в часе езды от дома, то можно и подождать, тем более нет Черныша, и вся процедура зависит от его появления. А пока - пьем чай с сушками, согреваемся, Чечеткин звонит домой, говорит, что он уже вернулся, но пока задерживается и просит не волноваться, спрашивает, как дела дома. А дальше проникновенно рассказывает о своей семье и как трудно с дочерью, и какие дети, как совсем не хватает времени побыть с семьей, работа и работа... ждем долго, говорим о жизни, о моих планах, сокрушается, что дочь не знает иностранных языков, а это может пригодиться. Опять прошу разрешения позвонить - и такой же аргументированный, добрый и заботливый отказ. Появляется Черныш: «Я смотрю, у вас такая беседа теплая, вы уже заждались, а я бумаги привез». Достал из папки два листа бумаги, на которых что-то было напечатано - шапка и текст, что это мне надо подписать. Подписать, все состоялось, все, что обещали - подписываю и все кончается, и я несусь домой. Бумаги лежат на столике передо мной, Черныш сидит напротив, спрашиваю, где я должен расписаться, он говорит - на второй странице, напротив своей фамилии. Беру бумаги, открываю вторую страницу, вижу свою фамилию, беру ручку, которая лежит на столике и ставлю свою подпись. Все, закончено, нужно все забыть! Черныш пристально смотрит на меня, я двигаю к нему бумаги и спрашиваю: «я могу идти?». Он продолжает молчать, глядя на меня и это просто висит в воздухе. Никаких мыслей.

Наконец Черныш говорит: «Николай Петрович, а Вы прочли бумагу?» Я отвечаю: «Нет, я и так знаю, что там, мы это обсуждали, и я рад, что все наконец-то закончилось». «Не торопитесь, - говорит Черныш, - прочтите бумагу внимательно».
Ну, думаю, раз так надо - буду читать. Это было постановление о задержании и водворении под стражу сроком на два месяца - до 27 февраля 1979 года. Читаю и не понимаю прочитанного, внутри что-то оборвалось... Все молчат, появляется конвой - вот он точно с синими погонами и синий околыш фуражки - это Лефортово, следственный отдел КГБ СССР, меня ведут во внутреннюю тюрьму. Состояние описывать не буду, да и смысла нет. Камера, и только после нового года ведут к Чернышу, где он сажает меня за такой же маленький столик в противоположном конце кабинета от его стола, садится напротив меня, открывает статью 56 часть 1 УК УССР и услужливо протягивает мне: «Прочитайте - от 10 до 15 лет, либо высшая мера наказания - расстрел... Но, Николай Петрович, мы можем все, нужно только подумать и выбрать правильную позицию. Вы уже правильно признали собственноручным заявлением свою вину, и теперь надо довести эту линию до конца». Следствие вел следственный отдел КГБ СССР.

8 августа 1979 года был приговор военного трибунала - 6 лет. Шпионаж, намерение передать собранную информацию о РВСН одной из иностранных разведок за денежное вознаграждение. Моим следователем в Лефортово был тот самый майор (а с весны 79 года - подполковник) Евгений Васильевич Воробьев, мне с ним было комфортно - он всегда знал, что и как нужно сочинять...
Вот такая история. Конечно, никаких испытаний секретной аппаратуры и новой секретной установки связи - Вы достаточно представляете себе 60 рп, что бы точно знать, что ничего секретного и нового там не могли использовать/испытывать по определению - полк был устаревшим морально. Но, зато очень красиво рассказывалось, очень доверительно солдатам. Должен заметить, что мой случай - первый, но не единственный. Тогда начался почти массовый отлов шпионов-солдат срочной службы, причем практически всех родов войск, включая Северный флот и даже стройбат... Правда, там было все много проще, на мне многое "обкатали" - следственная бригада у меня насчитывала порядка 40 человек. Набирались опыта и знаний. Сроки тоже у всех были совсем небольшие - до 6 лет максимум (сажали не для качества - для количества, план по валу, вал по плану). Но это уже частности. Попав в лагерь написал большое заявление о том, что не признаю себя виновным и никогда не занимался шпионажем и целенаправленным сбором какой-либо информации, но это ничего не изменило. Впрочем, это тоже уже другая история.

В конце 80-х годов Верховный Суд СССР оправдал меня и реабилитировал, но наказания никто не понес.

Теперь о тех, кто принимал участие в этом и может что-то знать или помнить.
Комполка Шевченко - живет в Виннице, точно должен знать и помнить.
Начальник штаба - подполковник Гарипов, мне кажется что он просто был статистом.
Начальник Узла связи - майор Доценко, Винница.
Начальник отделения связи боевого управления 2-го дивизиона - капитан Галушко Евгений Николаевич, Винница. Уж кого-кого, а его-то точно должны были таскать да так, что он не может этого не помнить.
Особый отдел 60 ракетного полка - майор Шевчук (отвечал за 2 рдн) и его начальник - майор Горобец. Оба - Винница, но судьба их мне совсем неизвестна.
Начальник особого отдела 43 Ракетной армии - генерал майор Степурин Владимир Петрович, Винница, думаю, что уже возраст.
А так - вот, кто был первой и самой главной скрипкой:
Следователь особого отдела 43 РА – майор (потом-подполковник) Воробьев Евгений Васильевич, Винница. Знаю. что живет (жил) в Виннице, искать его никогда не пытался. После того, как дело закончилось и было передано в суд, он должен был отправиться обратно - в Винницу. Перед этим он тайно позвонил моей маме, сказал, что хочет увидеться - его поезд номер такой-то, вагон номер такой-то, отходит во столько-то. Мама приехала к поезду, и он ей сказал почти дословно: "У Вас замечательный сын, Вы можете им гордиться"... Господи, вот что это? И нет ответа и никогда уже не будет.
Капитаны Одегов, Лань (майор), Назимов (Озимов?), дежурные 505 и офицеры, дежурившие на 10-ке 2 рдн - все живут в Виннице, если живы.

С уважением,
Николай Ивлюшкин"

_
Tags: 43-я Ракетная армия, 60-й ракетный полк, Винница, Военные, РВСН
Subscribe
promo komariv january 8, 2015 11:49 12
Buy for 100 tokens
Ракетные войска стратегического назначения, образованные 17 декабря 1959 года, стали самым молодым видом вооруженных сил Советского Союза. И самым секретным. Если о других видах и родах войск написано достаточно книг, существуют интернет-источники популярной направленности, то РВСН пока остались в…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 107 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →