komariv (komariv) wrote,
komariv
komariv

Category:

На лезвии атомного меча

Публикую обещанное интервью из книги Владимира Губарева "Страсти по Чернобылю". Собеседник автора - известный врач-радиолог Ангелина Гуськова (1924-2015), человек, стоявший у истоков советского атомного проекта. Медик, лечивший и вылечивший множество облученных. В интервью много интересной информации об Атомном проекте, о радиационных инцидентах на Маяке, о людях: Курчатове, Славском, Александрове... И, конечно же, об аварии на Чернобыльской АЭС.

Сам материал не является чем-то эксклюзивным, он давно есть в Интернете. Но мне раньше на глаза не попадался. Потому считаю нужным донести его до читателей.
Текст слишком большой, поэтому делю его на две части.


(Источник фото)

- Ваш путь в науке начинался на "Маяке"?

- Да! Я была "приговорена" к поездке туда.

- Что значит "приговорена"?

- Никакого желания ехать в Челябинск у меня не было, не хотелось менять сложившуюся судьбу. Я работала в Свердловске, в клинике нервных болезней, и уже готовила диссертацию. В это время приехали "вербовщики". Мы, трое молодых врачей, закончивших ординатуру, заполнили анкеты, и нас распределили в "закрытые города": двое уехали в Свердловск-44, а я - в Челябинск-40, нынешний Озерск, где на предприятии "Маяк" развернулось производство плутония и урана - радиоактивных материалов для атомного оружия. Я сопротивлялась как могла и в конце концов дала согласие ехать только на Урал - раз уж надо заниматься "атомными делами".


- Почему на Урал?

- Все-таки это мои родные места, да и надеялась сохранить какие-то связи с клиникой, где работала раньше. Попав на комбинат, заведовала неврологическим отделением, затем перешла на работу в специальную научную группу, которую возглавлял замечательный врач-гематолог Г. Д. Байсоголов. Это был Филиал № 1 Института биофизики... Вскоре к нам поступили первые два пациента, подвергшиеся облучению.

- Плутоний?

- Внешнее гамма-бета-облучение. А потом отделение пополнилось целой группой больных. Эти люди прокладывали траншею на загрязненной территории вне завода, но об опасности никто не знал. Лучевую болезнь смогли распознать уже в разгар заболевания, когда у пациентов появились ожоги кожи.

- Как это?

- А так. Рабочие копали траншею, сидели на ее краю. Когда появилась тошнота - первый признак заболевания, - ее приняли за обычное пищевое отравление. После нескольких дней лечения рабочие вернулись в зону. Позднее при появлении изменений кожи и состава крови у них заподозрили острую лучевую болезнь. Когда этих больных показали нам, сразу стало ясно, что мы имеем дело с лучевой болезнью.

- Вы сталкивались с подобными случаями ранее?

- Конечно. Мы уже видели лучевую болезнь, вызванную гамма-излучениями на радиохимическом заводе. Там же был случай острой лучевой болезни от неравномерного гамма-нейтронного облучения. Эти больные тоже были нашими пациентами в 1951-1953 годах.

Только факты. "Было необходимо срочно разработать и создать дозиметрическую аппаратуру. На выездных (Челябинск-40 - Озерск) и плановых (Москва) секциях НТС с персональным участием и особым вниманием к этому вопросу руководства комбината и лично И. В. Курчатова систематически рассматривались появившиеся случаи лучевой болезни. Первые больные с ее хронической формой (ХЛБ) были выявлены в 1949 году, с острой формой (ОЛБ) - в августе 1950 года на Комбинате № 817" .

(Здесь и далее - цитаты из книги А. К. Гуськовой "Атомная отрасль страны глазами врача" и официальных документов.)

- Страшные это были годы?

- Очень тяжелые… Случаи бывали невероятные! Помню, один из них произошел на "Маяке", в лаборатории химико-металлургического завода, где работали в основном женщины. Казалось, ничего опасного в помещении нет. Однако вдруг одну женщину начало тошнить, закружилась голова, ей стало плохо. Потом такие же симптомы появились у другой женщины, у третьей… Оказалось, что в стене, у которой стояли лабораторные столы, проходила труба с раствором, содержащим большое количество радиоактивных веществ. Постепенно на стенках трубы их накопилось так много, что возник мощный источник гамма-нейтронного излучения. Это было в 1957 году.

- Все погибли?

- Нет, что вы! Каждый раз, когда приезжаю на свой любимый "Маяк", разыскиваю тех, кого я лечила. Многие из них живы, мы встречаемся.

- Мне кажется, "Маяк" притягивает всех, кто там бывал и работал. Почему вы задержались, когда появилась возможность уехать?

- Еще в 1952 году мне предложили переехать в Москву. Я отработала "обязательные" три года и имела право покинуть Челябинск-40. Однажды меня пригласил к себе Б. Г. Музруков, директор комбината. Он сказал, что в Москве Институт биофизики набирает кадры для специализированной клиники, что меня туда приглашают и что не отпустить меня не может. Потом задумался и сказал: "Вы нам очень нужны, у нас начинается ремонт на "Б"…

- "Б" - радиохимический завод?

- Да, самое тяжелое производство… И я осталась. А в 1957-м Игорь Васильевич Курчатов, которого очень беспокоила судьба московской клиники, перевел меня туда.

- В столице не хватало специалистов?

- Курчатову не нравилась "кремлевская политика", когда специалистов брали по анкетным данным или по протекции. Считалось, что работа в клинике престижная. А Игорь Васильевич беспокоился о деле, о том, чтобы те, кто пострадал, получали высокопрофессиональную помощь. Он не только перевел меня в Москву, но и дал квартиру рядом с институтом. Иногда приезжал в гости, говорил, что завидует виду на реку из моего окна, а его дом стоит в глубине леса, и он ничего не видит вокруг.

Только факты. "Тяжесть ситуации с профессиональным облучением требовала увеличения частоты медосмотров и проведения анализа крови по 5-10 раз в год вместо предусмотренного однократного. Вне графика в любой день и час на здравпункте принимали работников, которые по показаниям индивидуально го дозиметра набирали за смену 25 рентген и выше. Именно в этой группе людей, получавших интенсивное облучение (так называемых сигналистов), были выявлены первые случаи хронической и даже подострой лучевой болезни.

Шифром хронической лучевой болезни, понятным тем, кому это необходимо, был АВС - астеновегетативный синдром. Знали его и пациенты по своим больничным листам. Условия секретного режима ограничивали вообще полноту записи: доза скрывалась за изменявшимся номером медицинской карты. Различные нуклиды обозначались порядковыми номерами (1-4). Объект назывался по имени начальника: хозяйство Архипова, Точеного, Алексеева, конечно, без расшифровки типа технологии".


- Я хочу вернуться к самому началу Атомного проекта. Вы принимали участие в лечении всех больных, получивших тяжелые лучевые поражения?

- Наверное, не всех, но многих. "Острые", безусловно, все приезжали к нам - и гражданские и военные.

- В таком случае вы единственный человек, который может ответить на вопрос, какова человеческая цена Атомного проекта? Проще говоря, сколько человек в нашей стране погибло от лучевой болезни?

- Счет идет на единицы. Я помню их всех пофамильно за все 50 с лишним лет работы. 71 человек погиб от острой лучевой болезни, из них 12 получили ее на флоте, остальные - в промышленности и научных учреждениях Средмаша. Есть группа больных, к сожалению, их становится больше, которые попали в аварийные ситуации вне отрасли - при транспортировке источников радиации, в медицине. На "Маяке" было 59 случаев ОЛБ, погибли семеро.

- А ХЛБ, то есть хроническая лучевая болезнь?

- Хроников конечно же несравненно больше. Когда у нас на промышленном реакторе шли ремонты, аварии случались, да и допустимые уровни доз в те годы заведомо превышались. Если сейчас по нормам разрешенная доза составляет 2,5 сантизиверта (величина, оценивающая дозу облучения, эквивалентная рентгену * ), то тогда разрешалось 15, а реально люди получали и 30 и 100 сантизиверт. Шло быстрое накопление доз и соответственно были разные проявления хронического облучения. Наверное, нашей с Григорием Давыдовичем Байсаголовым самой большой профессиональной удачей было то, что нам удавалось выводить людей из зон облучения. Поверьте, этим можно гордиться! Ведь если получивший дозу будет находиться вне опасной зоны, то по истечении нескольких месяцев или одного-двух лет ХЛБ перестает сказываться. Мы выводили из-под облучения самых опытных, самых квалифицированных специалистов или хотя бы пытались улучшить условия их труда. А заводу были поставлены жесткие сроки, любой ценой следовало выполнять правительственные задания. Поэтому с администрацией "Объекта" разговоры были очень тяжелые, но к каким-то компромиссам все же приходили. За первые 10 лет работы комбината мы таким образом "вылечили" несколько тысяч человек.

- Условия труда были тяжелые?

- Невероятно! И когда мы говорим о ядерной мощи страны, о величии России, то обязательно следует помнить о том, что тысячи людей рисковали ради нее своим здоровьем и жизнью. К сожалению, у нас было двое больных, которых вывод из загрязненного цеха уже не спас. Они умерли от хронической лучевой болезни и ее осложнений. Было еще 11 человек, у которых после вывода из-под облучения появились признаки восстановления, однако побороть болезнь нам не удалось. В течение пяти-семи лет у них постепенно развился лейкоз. Тяжелые лейкозы были аналогичны тем, что наблюдались в Японии в 1945 году после атомных бомбардировок. На "Маяке" от ХЛБ погибли 19 человек, в том числе 6 - от плутониевого поражения легких. Психологически работать с ними было мучительно, и мы очень переживали из-за невозможности им помочь.

- Вы рассказываете о тех, кто работал на реакторах, радиохимическом и химико-металлургическом заводах?

- Да, на основном производстве. Еще одна группа пострадала на производстве, где получали металлический плутоний. Считалось, что его вывозят туда полностью очищенным от осколков деления ядра урана и пострадать от контакта с ним никто не может. На самом деле даже у "очищенного" плутония была высокая гамма-бета-активность. Группа специалистов, работавших с ним, получила дозу внешнего облучения поменьше, чем на основном производстве. Мы сразу же перевели их в "чистые" зоны. Но плутоний, попавший в организм, продолжал действовать, и, несмотря на все принятые меры, за десять лет мы потеряли шесть человек из-за плутониевого поражения легких.

- У меня было представление, что погибших от "лучевки" в те годы было несравненно больше!

- Это широко распространенное заблуждение. Мы стали свидетелями удивительных восстановительных процессов. В Институте биофизики есть такие данные: около 90 процентов наших пациентов восстановили свое здоровье! Несколько тысяч человек мы успели вывести с облученных участков.

- И есть объяснение этому "чуду"?

- Есть! Во-первых, мы просто успели вовремя им помочь. Во-вторых, пострадали в основном молодые люди, не отягощенные другими болезнями, - средний возраст - 18-20 лет, и небольшая группа инженеров-исследователей постарше. Мы давали им кратковременную инвалидность, чтобы они могли устроить свою жизнь по-новому. Они уезжали из Челябинска-40 в Томск, Красноярск, Новосибирск, потом в Обнинск, Дмитровград. Там приступали к работе в благоприятных условиях.

- Но ведь было немало и таких, кто уходил из системы Средмаша?

- Конечно. С одной стороны, мы спасали людей, а с другой - вынуждали их менять жизнь. И не всегда в лучшую сторону. У них были хорошие зарплаты, квартиры, жизненные условия, а мы по медицинским показаниям заставляли их покидать Озерск и любимую работу. Они испытали "эвакуацию" намного раньше, чем те, кто жил в чернобыльской зоне.

- Знаю, что таким "переселенцам" очень помогал Ефим Павлович Славский.

- Он хорошо знал отрасль и людей и помогал многим. Люди верили ему и не могли ни в чем отказать. Как написал один самодеятельный поэт:

Во славу и честь комбината
Мы шли на работу, как в бой.
И были в бою как солдаты,
Страну закрывая собой.

Может быть, стихи звучат высокопарно, но точно отражают и порыв и самоотверженность поколения, которое не щадило себя ради Родины.

- Вспомним аварию 1957 года на "Маяке". Вы были там в то время. Каковы ее медицинские аспекты?

- Это была большая неожиданность для всех. Взрыв "банки" радиоактивных отходов в хранилище вне территории завода дал значительное загрязнение, образовав восточно-уральский след. Выброс шел в сторону города и "Маяка". Пострадали многие люди, не имевшие отношения к комбинату, - солдаты и жители окрестных деревень. Оценка доз была сделана сразу же. Мы проследили судьбу пострадавших, всех, за исключением военных. Они демобилизовались, и ничего об их судьбе нам неизвестно. Лучевой болезни мы не ожидали, но следить за всеми, кто попал под выброс, нужно было. К сожалению, в должной мере этого сделать не удалось. Хотя основное представление об их состоянии у нас сложилось.

- Сейчас много говорят и пишут о реке Тече, о той опасности, которой подвергаются жители окрестных деревень из-за высокого уровня радиации. Что вы думаете по этому поводу?

- Опасения обоснованны. С открытием комбината очень скоро стало ясно, что тех емкостей, которые приготовлены для сброса отходов, мало и они быстро переполняются. В качестве временной меры приняли решение сбрасывать активные отходы в болота и через них в реку. Была надежда, что радиоактивность отходов быстро уменьшится. Однако уже при первых исследованиях в 1951-1952 годах мы поняли, что этого не происходит, а значит, сбрасывать отходы в реку нельзя, ведь по берегам, особенно в верховьях, живут люди. Тогда и переключились на озеро Карачай. Уровень сбросов в Течу начал падать, но это не означало, что ее загрязнение радионуклидами снизилось. Исследования показали, что основные виновники радиоактивности отнюдь не долгоживущие нуклиды, а короткоживущая фракция. Это подтверждается и клиническими эффектами заболеваний. Оказалось, что никаких 900 случаев лучевой болезни, которые вначале диагностировались среди местного населения, не было, что главную опасность сбросы представляют для жителей верховьев Течи, тех, кто пользуется речной водой и ест свежую рыбу. Больных ХЛБ было всего 66 человек. Сейчас трудности в анализе ситуации заключаются в том, что нет полной корреляции материалов комбината, осуществившего сброс отходов, с выводами городских и областных служб.

- Надо ли сейчас выселять жителей деревень, расположенных по реке?

- Не надо, потому что их жизнь только ухудшится. 95 процентов дозы они уже получили. При отселении люди "уйдут" со своими дозами из-под нашего контроля. А сейчас он проводится, и это позволяет оценить состояние их здоровья за все прошедшие годы. По нашим данным, при естественной частоте онкологических заболеваний для данной группы населения порядка 2000 случаев, с облучением можно связать не более 55-ти.

- Там, на "Маяке", вы лечили практически всех столпов Атомного проекта?

- Они мало занимались собственным здоровьем, больше заботились о других. Мы им просто советовали, как вести себя в опасных ситуациях, но не лечили. Они конечно же никого не слушались и нас, медиков, не жаловали. Особенно нами пренебрегали оружейники. Жизнь у руководителей проекта была очень трудная, и они не желали ее усложнять. Тем более что мы могли ввести какие-то ограничения, а этого они допустить не могли.

- Неужели у вас не было пациентов с полигона?

- Были. После взрыва 1955 года в клинику Института биофизики поступили кинооператоры и солдаты, которые их сопровождали. Операторы ринулись в опасную зону, боялись, что пленка засветится. Все восемь человек получили довольно большие дозы. Они лечились у нас. Один из кинооператоров жив до сих пор, периодически приезжает.

- Я знал их всех, это были прекрасные документалисты. Они оставили для истории съемки первых испытаний ядерного оружия и первых запусков наших ракет. Работали и в Семипалатинске и на Байконуре. Знаю, что и Игорь Васильевич был вашим пациентом. Вы видели его в необычных ситуациях. Что вы о нем думаете?

- Ярчайшая фигура. Думаю, трудно найти человека, в котором столь полно соединялись бы высочайший профессионализм, огромное человеческое обаяние и смелость.

- Такие разные черты характера!

- Но это так! Во-первых, он должен был на самом верху объяснять суть явлений, просить чрезвычайные ассигнования и принимать решения, не имея предшествующего опыта и надежного обоснования. Тут необходимо и личное обаяние, и огромное доверие руководства страны. Курчатов был человек необыкновенно яркий, волевой и чрезвычайно ответственный - это с одной стороны. А с другой - он обладал чувством внутренней свободы, позволявшим ему организовывать работу в коллективе в условиях жесточайшего режима на демократической основе. Он мог собрать людей с разными убеждениями, разными характерами, не всегда ладивших между собой. Он был стержнем коллектива и достигал невероятно высоких результатов. Все находились под его влиянием. Он мог любого уговорить на что угодно.

- Об этом мне рассказывали многие… Курчатов мог запросто приехать к вам домой, значит, дистанции не было?

- У нас были дружеские отношения еще с Челябинска. Он как-то очень доверял мне. Когда приезжал, всегда заслушивал мой доклад о состоянии здоровья людей на комбинате. И это при том, что я не была ни начальником, ни ответственным за медицину на "Объекте". Помню, я должна была вылететь в Москву защищать докторскую диссертацию. Он приехал накануне. Вдруг говорит: "Какая защита? Отодвинем ее. Нам нужен ваш доклад". Естественно, я осталась. Появилась в Москве лишь накануне защиты, веселая, счастливая. Какая здесь защита?! Вот там, на "Объекте" защита была настоящая, и прошла она хорошо! В общем, защитилась я легко. Выхожу из проходной, и вдруг меня встречает охранник Курчатова с букетом цветов и запиской: "За мужество!" Вот такой был Игорь Васильевич…

Только факты. "Игорь Васильевич любил гостей, умел придать неожиданному и срочному их приходу (из-за чего всегда волновалась Марина Дмитриевна) праздничный характер. Один раз на таком "приеме" среди привычного и для меня круга людей, где все хорошо друг друга знали и легко общались, я увидела незнакомого мрачноватого, молчаливого, коренастого человека. С короткой, точно нелегко поворачивающейся шеей, как бы отделенного от остальных чем-то своим, особым. Игорь Васильевич подошел ко мне сзади, наклонился и тихо спросил: "Как вам нравится этот человек?" Я сказала: "Совсем не нравится". Он засмеялся и ответил: "Ну и напрасно: скоро все забудут меня и будут говорить только о нем". Это был Сергей Павлович Королев".

- Соратники Курчатова старались походить на него?

- Они были другими. Например, я близко знала Анатолия Петровича Александрова. Глубоко его уважаю. У него была "двойная биография". Он участвовал в Гражданской войне на стороне белых. Знал, что об этом известно в ведомстве Берии, и понимал, что любое отступление, неосторожное высказывание, неудача могут быть использованы против него. А потому всегда был "застегнут на все пуговицы". Анатолий Петрович немного "отпустил" себя только в последние годы жизни, "растопился", стал более доверителен. Его любили, но по-другому, чем Курчатова. Преклонялись перед его авторитетом, чувством ответственности, готовностью разделить опасность. Александров очень дружил со Славским. Они были похожи по характеру. Им не мешало то, что в Гражданскую воевали друг против друга. Ефим Павлович воевал страстно, ярко. Он рассказывал, как крушили они фарфор в домах помещиков, как рубили белых… Иногда Славский и Александров, выпив вместе по рюмке, говорили, что, доведись им встретиться на фронте, показали бы друг другу, кто чего стоит...

- И Славский и Александров воевали геройски. Один получил именное оружие, гордился им, а другой заработал три Георгиевских креста. Символично, что и "красный" Славский, и "белый" Александров стали трижды Героями Социалистического Труда… А о ком бы еще вы вспомнили?

- О многих. Исаак Константинович Кикоин - человек удивительный, интеллигент, как говорится, "высшей пробы". Его манера вести беседу, дискуссии - спокойная, выдержанная, аргументированная - поражала. В Свердловске-44 были очень трудные времена, когда ничего не ладилось с центрифуга ми. Туда поехали Б. Л. Ванников и Е. П. Славский. Я их сопровождала. Тем же поездом ехал и Берия. Он учинял допросы, разбирательства, обвинял всех в саботаже. И в такой ситуации Исаак Константинович сохранял спокойствие, проявлял выдержку, твердо спорил с Берией. Он доказывал, что пройдет еще пара испытаний, завершится еще один эксперимент и все наладится. На него давят, его обвиняют во всех немыслимых грехах, а он упорно идет своим путем. Такая позиция вызывала уважение. Вообще, каждый из руководителей Атомного проекта жил так, как, по-моему, должен жить каждый человек: будто он завтра умрет, а потому сегодня должен сделать как можно больше, или будто он проживет долго-долго и ему придется отвечать за все, что он сделал сегодня. Их психология была именно такой.

Я вспоминаю Бориса Львовича Ванникова, руководителя ПГУ (Первого Главного управления), человека, прошедшего сложные испытания. Он был арестован. Из тюрьмы писал Сталину. Не о том, что арестован ошибочно, а о том, как организовать систему производства боеприпасов. Вскоре его доставили в Кремль. Ванников вспоминал, что увидел свою записку в руках Сталина. На ней были пометки. Сталин сказал ему: "Вы во многом были правы. Мы ошибались… Вас оклеветали… Этот план надо осуществить". Так что пришел Ванников в кабинет вождя в костюме каторжника, а вышел министром вооружений. Борис Львович считал, что судьба страны важнее его личных переживаний, но при этом прекрасно понимал, что грозит ему в случае неудачи.

Ванников был самый тяжелый больной среди моих подопечных. В том поезде я оказалась из-за него. У Бориса Львовича только что был инсульт, развивалась глубочайшая сердечная недостаточность, гипертония. И страшная одышка. Если он шел вдоль вагона и махал веточкой, отгоняя комаров, то уже задыхался. Спать мог только сидя в кресле. Естественно, лечащий врач должен был сидеть рядом. Ночью мы много разговаривали. Он возвращался к съезду партии, участником которого был, рассказывал, за что его арестовали и посадили. Я понимала, что проводники вагона - деятели определенного учреждения, а потому наши разговоры, наверное, записываются, и осторожно говорила ему: "Борис Львович, вам не тяжело это вспоминать?" - "Мне сейчас ничего не страшно. Если за мной еще раз придут, сразу умру". Он понимал, что я оберегала его.

- Вы вспоминаете об этих людях с большой теплотой.

- А как же иначе?! Славскому и Ванникову, к примеру, я обязана тем, что через два года разлуки встретилась с родными. Из Челябинска-40 меня не выпускали, мама считала, что я арестована. Она письма разные писала, требовала моего освобождения. Сестра эти письма прятала, никуда не посылала. А тут такое везение - мы проезжаем Тагил! И меня отпустили домой на несколько часов. А ведь всякое могло случиться - Ванников очень тяжело болел, его действительно нельзя было оставлять ни на минуту. Но они настояли, чтобы я побывала у родных, увиделась с ними. Нет, такое не забывается!

- Невесело вам было…

- Такова уж наша профессия - всегда рядом с болью, горем. Но, повторяю, наши пациенты были очень жизнерадостные, веселые люди. Помню, остановился поезд в тайге, неподалеку от Туры. Славский предложил прогуляться вдоль вагонов. Чуть отошли в сторону - и заблудились. Не можем найти дороги назад. Кругом болото. Ефим Павлович провалился в грязь по пояс, еле-еле выбрался. Слышим выстрелы. Это нас уже ищут. Выходим к поезду. На ступеньке вагона стоит Борис Львович и кричит Славскому: "Если б ты, старый дурак, потонул в этом болоте, я бы не огорчился, а девчонку-то за что с собой потащил?!" Они относились друг к другу с уважением, да и ко мне тоже, хотя были намного старше... Кстати, об одной тайне этой поездки я узнала много лет спустя, когда один из проводников нашего вагона приехал на похороны Славского. Мы вспомнили с ним, как Ванников плохо переносил дорогу, как при минимальной качке, рывках и остановках сразу же ему становилось плохо. Но поезд шел тогда удивительно мягко. Проводник объяснил мне: "Вагон-то, конечно, был дополнительно амортизирован, но еще к нему прицепили платформу с боеприпасами, и машинист это знал!"

Только факты. "С горечью вспоминаю попытку в 1970 году с физиком ИБФ А. А. Моисеевым предложить для издания рукопись книги, в которой были сопоставлены особенности радиационной ситуации и мер помощи при наземном атомном взрыве и аварии мирного времени с обнажением активной зоны реактора.

Заместитель министра А. М. Бурназян в гневе ("Вы планируете эту атомную аварию!") бросил рукопись книги на пол и потребовал ограничиться изданием лишь ее части, посвященной оказанию помощи жертвам атомного взрыва. Корректный и очень вдумчивый руководитель Второго Главного управления Минздрава генерал В. И. Михайлов аккуратно собрал разбросанные по полу листы и попытался успокоить меня: "Мы еще вернемся к этому вопросу". В 1971 году нам с А. А. Моисеевым удалось все же выступить с докладом на конференции в Дмитровграде. Друзья грустно шутили потом, что доклад этот был первым сценарием аварии на Чернобыльской АЭС. Доклад вызвал большой интерес. На его основе была подготовлена (но так и не издана до 1988 года) небольшая книжка о мерах помощи при авариях мирного времени".


Читать дальше...


_
Tags: Врачи, Скопировано, ЧАЭС
Subscribe
promo komariv january 8, 2015 11:49 12
Buy for 100 tokens
Ракетные войска стратегического назначения, образованные 17 декабря 1959 года, стали самым молодым видом вооруженных сил Советского Союза. И самым секретным. Если о других видах и родах войск написано достаточно книг, существуют интернет-источники популярной направленности, то РВСН пока остались в…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments